Александра Горяшко (alexandragor) wrote,
Александра Горяшко
alexandragor

Categories:

"Арктика – страна чудес и беззаконий"

Сейчас будет не мой текст. Поэтому небольшое предисловие.

Это рассказ Энгелины Абрамовны, Лины, Зеликман. Лина морской биолог, полтора десятка лет она проработала на Севере. Сначала, около 1,5 лет, в Кандалакшском заповеднике на Белом море, остальное время - на Мурманской биологической станции (впоследствии Мурманский морской биологический институт, ММБИ) в Дальних Зеленцах на Баренцевом море. Сейчас Лине 87 лет и она живет в Израиле. Пару месяцев назад мне посчастливилось с ней познакомиться. По телефону. За эти два месяца мы наговорили довольно много часов, Лина, по моей просьбе, рассказывала о своей работе и жизни на Севере. Все разговоры я записывала и сейчас готовлю их к публикации на своем сайте "Литторины на литорали". Кроме этого, Лина прислала два рассказа, написанных ею о тех же северных временах. Старший товарищ achernitsky велел мне выложить их здесь. Пожалуй, он прав.

Вот место действия - Дальние Зеленцы, комплекс зданий ММБИ (фото Юрия Быкова, 2004)

дз

Вот Лина в 1950 г. Такой она приехала на Север

лз

А теперь рассказ. Второй будет завтра

Когда-то в Арктике была поговорка, что Арктика – страна чудес и беззакония. Мы много раз убеждались в ее правдивости.
Я хочу рассказать о некоем эпизоде из повседневной жизни директора небольшого учреждения, которое было расположено выше 70-го градуса северной широты. Это был поселок на берегу моря, насчитывавший человек 600, из которых 250 относились к штату академического учреждения, работа которого была связана с морской биологией. Будни зачастую ставили директора перед немыслимыми в другом месте задачами. 

ммби
Здание ММБИ, 1950-е гг. Из архива Кафедры зоологии беспозвоночных СПбГУ.

Однажды в конце рабочего дня ко мне в кабинет зашла женщина лет 45-50, которая была мне незнакома, и сказала: «Товарищ директор, у меня к тебе есть неземная, – так она выразилась, – просьба». Я спросила ее: «Как ваша фамилия и кем вы работаете, и что значит – «неземная просьба»?»
Она сказала, что зовут ее Паня Каченцова, что она истопник. «А про «неземную», - сказала она, - я сейчас объясню. «Неземная», - продолжала женщина, - значит необыкновенная, какие на земле очень редко встречаются.»
Я, еще под влиянием формулировки, переспросила: «А где мы с вами находимся, разве не на земле?»
«Нет, - ответила загадочная Паня, - ты столько всего обо всем знаешь и детей лечишь, что может и не совсем ты на земле.»
У меня в ящике письменного стола всегда был список работников нашей станции, и я незаметно посмотрела, что Каченцова – да, есть такая, по должности числится шофером-дояркой (уверяю вас, что это не моя выдумка – в списке профессий такая должность числилась), а от руки у нее было приписано: «истопница». Ее паспортное имя было «Павлина». В списке указывалось, что у нее пять детей. Женщина была маленького роста, и состояла из большого количества округлостей. Она была очень полная, что на Севере редкость – харч не тот, и холодно.
Я попросила ее рассказать, что за просьба. Она упрямо называла меня «товарищ директор» и говорила о том, какая я волшебная, так как умею лечить детей и знаю, кому какие лекарства давать, а раз я не доктор, то это значит только «волшебная женщина».
Отметим, что в том северном поселке после 1930 года не бывало никаких медицинских работников – ни врачей, ни сестер, и даже наездов таких работников на моей памяти никаких не было - а дело происходило в 1959 году. Я действительно привозила, оплачивая из своего кармана, разные лекарства в большом количестве. Ближайшая аптека была только в городе Мурманске, областном центре, а врачи – целых три – были только в районном центре, добраться до которого можно было только часа за 2-3 на большом пароходе. А большой пароход, надо сказать, приходил раз в 10 дней, если позволяла погода, а не позволяла, так и раз в 3 недели. Это существенно для нашего рассказа, как будет ясно из нижеследующего.
В итоге, после разнообразных отступлений в с описанием моих подвигов на медицинском поприще, Паня рассказала, что ее муж, Павел, который работает у нас же на электростанции монтером, ее ежеутренне бьет, а каждый вечер приковывает к кровати кандалами за руки и за ноги. Я помню, что я у нее в полном изумлении спросила: «А где же он берет кандалы?» - «А он их сам сделал – ты ведь знаешь, товарищ директор, ведь он все могет!» Это соответствовало действительности – Павел Каченцов был мастером на все руки. Говорили, что он даже умел подковывать лошадей. Был он мужичок невысокий, в плечах широк неимоверно, и взгляд у него был мрачный. Лицом он был на русского не похож. Что-то в лице его было азиатское, может быть, татарское; кстати, и в лице Пани – тоже. Я ее спросила, откуда они - на Севере ведь почти все пришлые. Она мне ответила, и я помню эту фразу: «Да вотяки мы, вотяки!» Я плохо помнила, что это за народность, как будто до революции 17-го года жили такие люди где-то в северных уездах.
Паня объяснила, что он ее очень сильно ревнует, ей говорит каждый вечер, что она ночью уходит и со всем мужским населением балуется. И Паня меня просит его наказать – может, посадить в тюрьму за побои. Тут же она стала раздеваться, чтобы показать мне синяки.
Я помню, что в момент рассказа я вспоминала слова одного ленинградского коллеги, по профессии зоолога, заведующего кафедрой в Ленинградском университете, который дружески меня напутствовал перед отъездом на Север. Он сказал: «Милочка, Вы же там будете спокойно заниматься наукой. Никто Вас дергать не будет!»
Я спросила Паню: «Ну, я пять детей? Если Павла посадят, чем кормить будешь?» - «А я в детский дом отдам! А сама буду продолжать тут истопником работать, за себя и за Павла, а ты мне будешь две зарплаты платить».
Честно говоря, я долго ошеломленно молчала. А очень пухлая Паня смотрела на меня, по-моему, с каким-то радостным ожиданием, и еще добавила: «А он мне еще и на шею кандалы надевает – одну такую кандалу придумал!» Тут же стала расстегивать верхние пуговицы и, действительно, обнажила на шее страшные багровые следы от чего-то округлого.
Я не находила слов. Потом я ее спросила: «Слушай, а у Павла-то член работает?» - «Чего член? Он ничего не член!» Тут я поняла, что кроме трехбуквенного определения на доступном Пане языке, я этот предмет назвать не могу. Я ей сказала: «Ну, слушай, ну хуй-то у него работает?» На что она мне мгновенно ответила: «Да нет, слабый он. Иногда чего-то тянет, но слабый. Но он такой был не всегда…» Тогда я осмелела и спросила: «Паня, а ты и в самом деле бегаешь от него?» - «Ну, дак жить-то надо! – сказала Паня. - Но только я не ночью, а днем, пока он на работе.» - «А если с работы иногда приходит, застанет вас?» - «Да ну, что ты, товарищ директор, это кто-то ему на меня наговорил, он меня с мужиками не видел».
Паня продолжала: «Дак ты, товарищ директор, свари каких-нибудь травок, чтобы он от меня отстал.» Я в недоумении спросила: «Как это – свари травок?» - «Ну дак приворотное зелье называется. Ну ты же все знаешь, небось и это умеешь!»  Я ее спросила, сколько времени уже у него, как он говорит, «плохо стоит». «Да уж года два, а может и боле. Он уже полгода как мне кандалы сделал. – И продолжала – А бабки сказали, что ты и зелье сварить можешь. А я тебе за это всю остатнюю жизнь семгу таскать буду!»
Я ей сказала, уже в другой тональности: «Паня, я поговорю с Павлом, а ты язык держи на замке, а то если про просьбу о зелье кто узнает, так ведь тебя и посадить могут!» - «Да ты нечто кому-нибудь скажешь? Ты детей пожалей».
Я у нее спросила, где он хранит эти кандалы. «А на работе, в ящике. Я скрасть хотела, да не вышло».
Разговор я на этом прекратила, обещав Пане, что я серьезно поговорю с Павлом. Я тут же вызвала начальника электростанции и спросила у него, не может ли он мне по-честному сказать, что за нелады у его подчиненного со своей женой.
Я опускаю характеристику Пани, которую выдал мне начальник Павла…. Он добавил: «Да болеет он, Павел. Вы бы его в больницу отправили». Я говорю: «Я от вас первого слышу, что он болен. Почему он ко мне не пришел попросить на несколько дней съездить в больницу? – и я его упрекнула – Что же вы за начальник, если вы сами видите, что ваш работник болеет, и не сказали хотя бы моему заместителю по кадрам?»
Главный электрик взорвался: «Что ж ты за директор, ежели на людей не глядишь?» Но имею же и я право взорваться? Я ему сказала, что, во-первых, он должен обращаться ко мне на вы, так же, как я к нему обращаюсь. «А так как вы видите Павла ежедневно по восемь часов в день, то ваша обязанность доложить о том, что работник болен». Он смутился несколько и сказал: «Ладно, я завтра пришлю к вам Павла с самого утра».
Павел пришел, и с первого взгляда было ясно, что этот человек болен. Я у него спросила, возможно более мягким тоном: «Павел, ваш начальник говорит, что вы сильно болеете. Это так?» Павел согласился и сказал: «Недомогаю я давно». Я спросила: «И поэтому с женой ссоритесь?» - «А, настрочила она уже, колдунья!»
Я предложила оформить ему недельный отпуск с момента прихода парохода, сказала, что напишу письмо в больницу и сама поговорю с главным врачом, чтобы его, как человека с побережья, приняли без очереди.
Далее пошли многоступенчатые телефонные разговоры в ночное время с разными знакомыми, чтобы добраться до главного врача больницы (с которым я знакома не была). Надо сказать, что на крайнем Севере без личного знакомства и какой-то товарищеской договоренности никакие дела не делались. В этом и был смысл выражения, что Арктика – страна чудес и беззаконий. Беззакония творились во множестве, большие и маленькие, и это было в основном следствием неграмотного и безответственного руководства сверху.
Через пару дней мне позвонил главврач больницы. Удостоверившись, что он разговаривает именно со мной, он спросил, уверена ли я, что случай срочный, потому что таких просьб у него сотни. Я ему ответила, что я не знаю, чем клясться, но что у меня второе образование медицинское, и что я убеждена в оправданности просьбы.
Павла приняли, и через несколько дней он вернулся с запечатанным письмом мне, где было направление на онкологическую операцию по поводу рака почек и список  необходимых документах для полного бюллетеня по болезни.
Я вызвала Павла и сказала ему, чтобы он немедленно, с ближайшим пароходом ехал в больницу и во всем доверился врачам. И он, недоверчиво мигая, спросил меня: «Это что, всурьез?»
Я, естественно, не стала переводить ему с латыни эпикриз, и Павел мне сказал наставительно: «Ну ты уж займись детями-то моими!» - и ушел.
Ему сделали операцию и оставили в больнице не лечении, а мне прислали бумагу из которой следовало, что я должна буду отправлять его на дальнейшее лечении два раза в месяц. И приложили официальный запрос больницы. Я, честно говоря, растерялась. Мужика было жалко, диагноз не оставлял сомнений, но отпускать его так, как это требовалось больнице, было технически невозможно – не было транспорта.
Я позвонила в Мурманск знакомому, который работал в научном институте рыбопромышленности - я была с ним хорошо знакома, чисто профессионально. Объяснив ему ситуацию, я попросила узнать, нет ли у них в институте каких-нибудь мастерских, куда я могла бы по просьбе их института отправить на временную работу хорошего мастерового. На следующий день мне позвонил уже директор этого института, так же мне знакомый, и сказал: «Место-то есть, я не возражаю, а вот где он жить будет?» Вопрос был на засыпку. Я спросила, а нельзя ли ему устроить ночлег где-нибудь у них же в мастерской. «А калым мне за это будет?» - спросил директор научного института. Я, естественно, осведомилась, какой калым требуется. Он не замедлил с ответом: «А у меня, - говорит, - целый том набрался наших статей для ленинградского издательства. Так уж Вы тут, на месте, отредактируйте его!»
Я, очень сильно озлившись, согласилась, но заметила: «Машинистки ваши, так как у меня нет. Почерк мой разбирать будете». И он вдруг радостно заверещал: «Абрамовна, все сделаем! Мужика твоего приголубим. А мне с ленинградским издательством переписываться и от них ждать ответов – смертная мука». Уж это-то о ленинградском издательстве я тоже знала!
Я вызвала Паню и Павла. Рассказала им, что болезнь очень серьезная, и что Павел должен ехать немедленно. Рассказала, к кому и как обращаться, и если ему будет нужно, чтобы он из Мурманска мне звонил и держал бы меня в курсе своих дел. Через несколько дней Паня меня встретила на улице и очень деловито спросила: «А ты, товарищ директор, уже насчет детдома для ребят моих разговаривали?» И я, вспылив, ответила ей: «Да что же ты за сука такая, Паня, что ж ты хоронишь-то его раньше времени?»
Павел после операции, пролечившись месяца два, вернулся на работу. Все условия были соблюдены, но заключительное письмо старшего онколога лично на мое имя гласило, что жить ему осталось 7-8 месяцев, и лечение более не требовалось.
Прошло несколько месяцев, не помню точно, но был уже конец лета, август. В какое-то воскресенье, когда была редкостная для осени тихая и теплая погода, я и несколько человек из нашего института, не сговариваясь, пошли гулять, и кто-то из детворы сообщил, что в близкой видимости играет стадо китов и очень интересно на них смотреть. И мы всей компанией отправились к самой высокой точке у входа в нашу бухту, откуда дети увидели китов. Разговор о китах слышали многие, и тут же к нам присоединилось довольно много людей, в том числе и Павел Каченцов. Китов мы, действительно, увидели, но описывать игру китов я не буду.
Стояли мы там довольно долго, и вдруг кто-то увидел у берега шлюпку, в которой никого не было. Никого не было и на берегу.  Видимо, шлюпка отцепилась от якоря и ее вот-вот унесло бы в море. Я испугалась, что, может быть, кто-нибудь утонул у берега, но уже и без моего распоряжения вниз по склону побежали несколько человек, в том числе и Павел.
В этом месте всегда был небольшой прибой. Мужики добежали до берега и самый, казалось бы, слабосильный из них, Павел, прибежал первым и, в чем был, бросился в воду. Вслед за ним в воду бросились еще два человека, не раздеваясь – по-моему, они, как и я, испугались за Павла. Мы увидели, что Павел поднял из воды веревку - это явно была веревка от якоря. Тут же и еще пара рук ухватилось за веревку – и в этот момент накатила большая волна. Так у открытого берега бывает всегда – это то, что в просторечии называется «девятый вал». И мы увидели, как Павел скрылся под водой - но через какие-то секунды его подхватили двое нырнувших. Он не плыл, они его тащили. До берега было совсем недалеко. Заодно мужики прихватили и канат от шлюпки, не забыли.*
Павел не мог сидеть; его положили на землю, а мы еще только спускались. Было много детишек. Когда мы добежали до этого места, мужики мне сказали, что он мертв. Его раздели. На спине у него набухал кровавый синяк. Взрослые начали гнать детей, а я пошла более длинным и не таким крутым путем, понимая, что мне сейчас предстоит Панин плач и рыдания поселковых женщин. Тело все-таки увезли на экспертизу, которая показала, что у него был огромный инфаркт и что он умер до того, как его накрыло волной.
Похороны в том месте были проще простого. Мужики брали на погранзаставе какую-то взрывчатку (горы-то ведь были - гранит!). За пару взрывов возникала могила. Присыпали каким удавалось наскрести грунтом и гранитными обломками и прикрепляли крест, который тут же, на месте, вытесывали и выпиливали из бревен плавника. 
В тот же день я позвонила районному прокурору, которого я лично не знала, но мы были однокурсниками по университету, и наше телефонное знакомство длилось уже 2-3 года. Смешно, что мы были на ты, называли друг друга по имени, и я старалась звонить ему по его домашнему телефону, ибо дела, которые мы обсуждали, как правило, были о том, как обойти закон – законы при советской власти никак не были приспособлены к арктическим условиям. Я выяснила у него, какие документы нужны, чтобы ходатайствовать о приеме детей в детский дом и выяснила, как поспособствовать, чтобы жена получила пенсию за потерю кормильца. Получив необходимые разъяснения, я поблагодарила прокурора и спросила: «Гражданин начальник, а как бы нам с Вами встретиться, познакомиться и рюмочку пропустить?» На что он мне ответил, что милостиво соглашается. «Вот если у тебя будет какое-нибудь убийство или хищение в особо крупных размерах, то тут я сам приеду!»
Через несколько месяцев мы и вправду пропустили рюмочку в ресторане под названием «Арктика», куда женщинам одним заходить не рекомендовалось. Но я же была с прокурором!..
__________________________________
*Выяснилось, что найденная шлюпка иностранного производства, что поблизости таких нет. Милиция отправила ее на экспертизу. Выяснилось, что она украдена со стоянки Мурманского мореходного училища. Несколько позже выяснилось также и кто украл – в поселке был молодой парень, пришлый, который поворовывал и несколько раз был пойман на охоте без разрешения. При проверке он признался, что украл эту лодку и уже в Зеленцах предложил Павлу использовать ее для рыбалки.

7 февраля 2013 года.
Маале Адумим, Израиль
Tags: Баренцево море, Дальние Зеленцы, Север, память и памятники
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments