Александра Горяшко (alexandragor) wrote,
Александра Горяшко
alexandragor

Categories:

Рассказ испуганной девочки из 1933 года

Или: Что общего между запретом сборников по истории Эрмитажа и сносом пятиэтажек.

Я не собиралась публиковать этот материал, поскольку он войдет в будущую книгу. Но на фоне происходящего, пожалуй, не буду дожидаться.

Прембула.

1. Государственный Эрмитаж обвинили в незаконном распространении информации о шедеврах искусства, проданных за рубеж правительством СССР, а также изъяли и запретили распространять сборники архивных документов о музейных распродажах 1920-х и 1930-х годов.
Пояснение. Эти сборники - давно напечатанные и бывшие в открытой продаже - содержали информацию о произведениях искусства, которые массово распродавались государством в 1920-30-е гг. Информация давно во всем мире известная, тем более, что проданные тогда Россией произведения экспонируются в др.странах. Например, в музее Хилвуд (подробнее).

2. В Москве активно пропихивается проект о сносе пятиэтажек и реновации, который по сути своей устроит классическую депортацию населения. Вопреки Конституции и всем возможным правам человека, людей собираются лишить их собственности, чтобы некие другие люди нажились на застройке зачищенных районов.
Разбор полетов от Союза архитекторов>> и другие подробности

А теперь осознайте, что ничто не ново под Луной. Знаете ли вы что-нибудь о восстановлении золотого запаса СССР в 1920-30-е годы? Очень поучительная история.

К концу 1920-х гг., когда СССР начал мощную кампанию по индустриализации , в стране не только не было средств на осуществление подобных грандиозных задач, но был ещё и огромный внешний долг, около 1,4 миллиардов золотых рублей. Чтобы пополнить бюджет, страна активизировала золотодобычу, распродавала экспонаты музейных коллекций, церковные ценности, но всего этого оказалось недостаточно.
Первые постановления о «конфискации» и «изъятии» ценностей у населения появились еще в 1920-е годы, к 1930-м все сколько-нибудь существенные ценности у состоятельных людей были отняты, а денег стране по-прежнему не хватало. Начались массовые изъятия ценностей у обычных людей. Арестами, шантажом и пытками их заставляли отдавать то немногое, что у них было. Обычные обручальные кольца, нательные крестики, сережки стоили недорого, но в масштабах многомиллионной страны из этого складывались очень солидные суммы.

Далее я приеду фрагменты из воспоминаний Веры Владимировны Рольник, на момент описываемых событий ей было 19 лет и она училась на биологическом факультете Лениградского университета.


Не могу сказать, что я не слышала о так называемом «изъятии золотого запаса у населения» до того январского вечера 1933 года. Но хотя это касалось очень дорогого мне человека - моего отца, которого уже дважды держали по несколько дней в тюрьме в связи с этим, - я, занятая своими собственными проблемами, не задумывалась ни о причинах, ни о том, справедливо ли это дело само по себе. …В то время мы уже приучались не думать самостоятельно. Мол, если так поступает наше правительство, значит это необходимо, и только непосредственные исполнители иной раз переусердствуют при выполнении того или иного дела...

Кроме папы, которого арестовали в третий раз 2 дня назад, сочли необходимым взять в тюрьму, в качестве заложника, кого-либо из нашей семьи. Хотели взять маму, но так как было известно, что она тяжело больная сердечница, то должна пойти я, старшая дочь...

Привезли нас ночью и поместили в пересыльную камеру. Это была большая комната, метров 40-50. В ней на голом полу лежали люди... Утром нас подняли в 7 часов. Говорить между собой запретили. Старосты камер, чтобы выслужиться, одергивали, пресекая всякие разговоры, даже шепот. Часов в 8 нас провели в уборную. Спасибо еще, что раздельно мужчин и женщин , хотя всякий стыд через пару дней был потерян. Уборная на всех заключенных была одна, в ней 5 унитазов, без каких-либо перегородок между ними. Приводили нас по 15 человек. Времени было мало и чаще всего люди успевали только помочиться. Никаких индивидуальных хождений туда конечно же не разрешалось.
После посещения уборной начался завтрак. Когда я в первый раз увидела в эмалированной миске мутную жидкость с плавающими сверху рыжими пятнами жира и тошнотворным запахом гнилой селедки, я не поверила, что это можно есть: думала это помои. Съела одну ложку и отдала миску обратно...

Около одиннадцати часов нас, человек 30 новичков, построили на лекцию в этой же пересыльной камере. Лекция продолжалась больше часа, а мы стояли и стояли.
Началась «лекция» угрозами применения к нам страшнейших кар за сокрытие от ГПУ золота и других своих ценностей. Затем следовал подробный рассказ о ряде невероятных историй, когда люди , просидевшие здесь более двух-трех месяцев, открывали наконец тайники с драгоценностями, а также о случаях, когда эти тайники были разысканы сотрудниками ГПУ, хотя хозяева их перед этим уверяли, что у них ничегошеньки нет... К конце лекции он назвал не помню сколько десятков тысяч арестованных за эти полтора года только в Ленинграде, и у каждого якобы оказывалось «золотишко».
- А скольких мы брали по несколько раз и каждый раз выжимали золото, - патетически заключил он.
...Насчет того, почему должны быть отданы эти ценности, принадлежавшие не государству, а отдельным лицам, в лекции сказано было немного. Так нужно для государства. И все!

В пересыльной меня продержали до следующего утра и перевели в настоящую камеру. Это была комнатка 16-18 метров с забитым фанерой окном тусклой лампочкой. Здесь были только женщины. Сколько? Не знаю. Одно могу сказать, что стояли все вплотную друг к другу. Ну так, как в наше время бывает в автобусах в часы пик. Когда меня привели, я кое-как протиснулась в мягкую массу женщин и дверь камеры закрылась.
Все стояли. Лишь немногие могли сесть, скорчившись на полу. Садились в переменку. Садясь, мгновенно засыпали, потому что через час-два надо было уступить это место другим. Люди не мылись не только в бане, но и под краном подолгу. Действительно в этом густом воздухе можно было повесить топор. В коридоре тоже была вонь долго немытого человеческого тела, но все же когда ненадолго открывали дверь камеры, дышать становилось чуть-чуть легче.
Может показаться странным, но в этой толкучке не было ни ссор, ни дружеских проявлений, ни злобы, ни добра. Безразличие к окружающему и даже как бы равнодушие к своей собственной судьбе владело всеми.
В камере было несколько женщин совершенно лишившихся разума. И они были рядом, бок о бок с нами! Ни помочь им, ни как-либо изолировать себя от них было невозможно. А я всю жизнь так боялась сумасшедших! Впрочем, немудрено было и сойти с ума от этого длительного стояния и непрерывного топтания на месте, но главное, от того, что твое тело все время соприкасалось со многими другими... Но страшней всего было то, что у многих здесь, в этом отделении тюрьмы, были мужья, отцы, - так как эта камера была ближе к «парилке», то мы каждый день слышали крики оттуда. Мне все время казалось, что это кричит мой отец - такой добрый и справедливый, что на заводе, где было 12 тысяч рабочих, его все любили и уважали.

Так что же все-таки происходило в «парилке»? В жарко натопленную, заполненную паром комнату вводили группу арестованных, человек в 50,из разных камер. Их разгоняли к стенам, оставляя сводной небольшую площадку в центре. Затем на это место вызывали по фамилиям трех-четырех человек. Остальным говорили, что все они терпят мучения из-за этих трех-четырех, потому что те не сдают имеющиеся у них драгоценности. А что они их имеют, это мол точно известно!
И поэтому нет доверия к остальным. «Заставьте их сдать свое добро и вас скорее выпустят!». После этого обезумевшая толпа набрасывалась на несчастных и избивала их. Вскоре начиналась общая свалка. А в это время в комнату еще наддали пару. И хотя двери были закрыты, крики слышны были во всех камерах. Через 10-15 минут избиваемые были изувечены. Прекращалась «работа» в «парилке», только когда многие - и жертвы, и невольные палачи - лишались чувств. Открывали дверь. Всех, кто хоть кое-как держался на ногах, разводили по камерам, а оставшихся на полу вытаскивали в коридор. Некоторые постепенно приходили в себя, остальные отходили в другой мир…
Эта «процедура» проводилась ежедневно и во время нее арестованным, даже старостам камер, проходить по коридору было строго запрещено.
Я не была в «парилке». Вообще женщин кажется не подвергали этой «процедуре». Но само существование «парилки» повергало всех в нечеловеческий ужас! Наверное смерть была бы легче!
Днем мы были в непрерывном и однообразном движении, терлись и невольно толкали друг друга. Невозможно было отъединить свое тело от других и оно было липким от своего и чужого пота. Три раза в день, мы ели, но не все сразу, а по 10 человек. Вероятно, не было больше мисок. Но так как немногие из нас могли подойти к двери за своей порцией, то все мы были заняты передачей мисок сначала в одну, потом в другую сторону. Три раза в день ходили у уборную - нашу камеру водили в 4-5 очередей. И тогда приходилось с трудом протискиваться сначала к дверям, потом обратно. Боже, как болели ноги от непрерывного стояния и топтания на месте!
Утром и вечером приходил староста и спрашивал, нет ли «заявлений»? Таким канцелярским словом называлось согласие сдать следователю какую-либо драгоценную вещь. «Заявление» давало надежду на освобождение/правда надежда не всегда сбывалась - человек сдавал драгоценности, а его снова сажали, чтобы «выжать» из него что-нибудь еще/, а пока - возможность хоть ненадолго выйти из камеры. Но для «заявления» надо было иметь хоть какую-либо драгоценность для сдачи. А ведь у многих такой вещи не было вовсе, или уже не было, потому что она была сдана в предыдущую отсидку. Большинством овладевала страшная безнадёжность - живым отсюда не выйти…

...Спрашиваю я себя: что страшнее - это или ленинградская блокада? И здесь, и там смерть и сумасшествие. И все-таки, эти одиннадцать дней страшнее!
В блокаду голодали все одинаково, а здесь мы были в замкнутом круге изгоев. Там мы были свободны хотя бы в пределах города, здесь же в тюрьме, мы были не только лишены свободы неизвестно за что, но и были ограничены в самом насущном. Там нас убивали и мучали злые враги - фашисты, а здесь это делали свои, советские люди. В блокаде нас морально сплачивала справедливая борьба с фашизмом, здесь мы были унижены до положения безмолвного скота, без какой-либо надежды на сопротивление.
Вот почему эти 11 дней были для меня страшнее, чем 900 дней в ленинградской блокаде!..

Я задумалась сейчас: почему не было разоблачено это преступление, совершенное против ни в чем неповинных людей? Почему никто из организаторов «изъятия золотого запаса» не поплатился за свое черное дело? Ведь о перегибе в раскулачивании много говорили и писали в газетах. О 37-м годе - тоже. Я уж не говорю о том, как шумно разоблачали Берию. А об этом страшном деле публично не сказал никто!
Заговор молчания! Почему?
Знаю, Вы скажите, что в этом заговоре молчания есть и моя вина. Что я должна была, не боясь за свою жизнь, разоблачать все, виденное мною в этой тюрьме. Что я должна была понимать: такое, именно такое «изъятие золотого запаса» у честных тружеников через 15 лет после Октябрьской революции было нарушением не только революционной законности, но и самой революционной идеи гуманизма. Может быть этим письмом я хоть немного искуплю свою вину.


Рольник В.В. 1963. Одиннадцать дней длиннее одиннадцати лет. ЦГАЛИ СПб. Ф. 394. Оп. 1. Д. 15. Ч. 2.
Tags: память и памятники
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments